Послушать песню на зеленом сукне казино

послушать песню на зеленом сукне казино

Текст песни: На зеленом сукне казино Что Российской империей гусарская рулетка - песня гусарская рулетка скачать и слушать. Текст песни. Исп.: Любовь Успенская На зеленом сукне казино Что Российской империей называлось еще вчера Проливается кровь как когда-​то вино И. Песня прижилась у советских офицеров, при этом строка "Голубые князья" поменялаясь на На зеленом сукне казино, Рекомендую всем послушать​!!!

Criticism advise: Послушать песню на зеленом сукне казино

Казино бонус за регистрацию номера телефона 788
Казино с рулеткой на рубли 909
Пестана казино парк отель фуншал 688
Казино кристалл москва владелец 966
Казино cs go youtube 450

Послушать песню на зеленом сукне казино - was

М. А. Светлов

Стихотворения

Содержание


 

ИЗ ЦИКЛА «РЕЛЬСЫ»

* * *


Тухнет тающих туч седина,
Ночь приходит, убогая странница,
Бесконечной лентой луна
По чугунным рельсам тянется.
Выйди, маленький, стань у колес
И в бегущем огне каруселься,
Если вдруг захотел паровоз
Притянуть горизонт рельсами.
Только сумерек тихий пляс,
Только шепоты вечера раннего
Выйди с рельсами в поздний час
Серебристую песню вызванивать.
Под колесами день умрет,
И доверчиво встретит вечер,
И запляшет колес хоровод
В убегающей четкой речи.
Стой и слушай, как рельсы звенят,
И смотри, как бегут колеса,
Как большие снопы огня
Вяжет ночь в золотые косы.
Молчи и гляди, и жди,
И, к шпалам приникнув крепче,
Всё слушай, как пар гудит,
Как вечер про рельсы шепчет.

ИЗ ЦИКЛА «СТИХИ О РЕБЕ»

* * *


Осень в кучи листья собирает
И кружит, кружит по одному
Помню, о чистилище и рае
Говорил мне выцветший Талмуд.

Старый ребе говорил о мире.
Профиль старческий до боли был знаком
А теперь мой ребе спекулирует
На базаре прелым табаком.

Старый ребе не уйдет из храма
На тревожном боевом посту
Мне греметь тяжелыми стихами
Под конвоем озлобленных туч.

Тихо слушает седая синагога,
Как шагают по дорогам Октябри.
Вздохами с умолкшим богом
Старая устала говорить.

Знаю я — отец усердно молится,
Замолив сыновние грехи,
Мне ж сверкающие крики комсомольца
Перелить в свинцовые стихи.

ТЕПЛУШКА


Стоит только зрачки закрыть —
Образ деда всплывает древний,
Днем выходит он зверье душить,
По ночам — боится деревьев.

Стоит только зрачки расширить —
И в расширенных — образ внука,
Над огнем, над машинной ширью
Он кнутом подымает руку.

Между внуком и между дедом,
Где-то между, не знаю где,
Я в разбитой теплушке еду,
Еду ночь и еду день.

Потому я и редок смехом,
В том моя неизбывная мука,
Что от деда далеко отъехал
И навряд ли доеду до внука.

Но становится теплушка доброй,
Но в груди моей радость иная,
Если деда звериный образ,
Если внука железный образ
Мне буденовка заслоняет.

Но в захлебывающейся песне
Задыхающихся колес
Научился я в теплушке тесной
Чувствовать свой высокий рост.

Понимаю — в чем дело,
Узнаю — куда я еду:
Пролегло мое длинное тело
Перешейком меж внуком и дедом.

УТРОМ


Ранним утром счастливые вести
Мне газеты опять принесли —
И о том, что волненья в Триесте,
И о том, что здоров Ильич.
На окне моем изморозь вяжет
Сноп непахнущих зимних цветов,
Мне сегодня о многом расскажут
Корпуса онемевших шрифтов.
Льют столбцы оживленные пренья,
Непонятные для меня
С белой стенки наклонится Ленин
И тихонько начнет объяснять.
Декабря непонятным узором
Расписались на мерзлом окне
Будут Ленина добрые взоры
На холодном стекле леденеть.
Вьюга снежно ворвется в сени
Разузнать у замерзших шрифтов
И о том, что где-то волненья,
И о том, что Ильич здоров.

ДВОЕ


Они улеглись у костра своего,
Бессильно раскинув тела,
И пуля, пройдя сквозь висок одного,
В затылок другому вошла.

Их руки, обнявшие пулемет,
Который они стерегли,
Ни вьюга, ни снег, превратившийся в лед,
Никак оторвать не могли.

Тогда к мертвецам подошел офицер
И грубо их за руки взял,
Он, взглядом своим проверяя прицел,
Отдать пулемет приказал.

Но мертвые лица не сводит испуг,
И радость уснула на них
И холодно стало третьему вдруг
От жуткого счастья двоих.

КОЛЬКА


В екатеринославских степях,
Где травы,
Где просторов разбросано столько,
Мы поймали махновца Кольку,

И, чтоб город увидел
И чтоб знали поля,
Мне приказано было его
расстрелять.

Двинулись
Он — весел и пьян,
Я чеканным шагом сзади
Солнце, уставшее за день,
Будто убито,
сочилось огнями дымящихся ран.

Пришли
Я прижал осторожно курок,
И Колька, без слова, без звука,
Протянул на прощанье мне руку,
Пять пальцев,
Пять рвущихся к жизни дорог
Колька, Колька Где моя злоба?
Я не выстрелил,
и мы ушли назад:
Этот паренек, должно быть,
При рожденье вытянул туза.

Мы ушли и долгий отдых
Провожали налегке

Возле Брянского завода
В незнакомом кабаке,
И друг друга с дружбой новой
Поздравляли на заре,
Он забыл, что он — махновец,
Я забыл, что я — еврей.

ПЕСНЯ ОТЦА


Снова осень за окнами плачет,
Солнце спрятало от воды огонь
Я тащил свою жизнь, как кляча,
А хотел — как хороший конь.

Ждал счастливого дня на свете,
Ждал так долго его, — и вот,
Не смеюсь я, чтоб не заметили
Мой слюнявый, беззубый рот.

Люди все хоть один день рады,
Хоть помаленьку счастье всем
Видно, радость забыла мой адрес,
А может — не знала совсем.

Только сын у меня Он — лучший,
Он задумчив, он пишет стихи,
Пусть напишет он, как я мучаюсь
За какие-то не свои грехи.

Сын не носит моего имени,
И другое у него лицо,
И того, кто бил меня и громил меня,
Он зовет своим близнецом.

Но я знаю: старые лица
Будет помнить он, мой сынок.
Если весело речка мчится,
Значит, где-то грустит исток.

Осень в ставни стучится глухо,
Горе вместе со мной поет,
Я к могиле иду со старухой,
И никто нас не подвезет.

НОЧНЫЕ ВСТРЕЧИ

1


Хриплый, придушенный стон часов
Заставил открыть глаза.
Было двенадцать. Улицу сон
Ночным нападеньем взял.

Зорким дозором скрестив пути,

Мгла заняла углы,
И даже фонарь не мог спастись
От черных гусениц мглы.

Оделся. Вышел один в тишине
Послушать башенный бой.
Тотчас же ночь потянулась ко мне
Колькиной мертвой рукой.

А я не знал: протянуть ли свою? —
Я ведь Кольку любил.
Думал недолго, свернул на юг,
И руку в карман вложил.

Так я шел час, два,

Три, четыре, пять,
Пока усталая голова
К руке склонилась опять.

И только хотел я назад свернуть,
Прийти и лечь в постель,
Как вором ночным, прорезав путь,

Ко мне подошла тень.

Я не дрогнул. Я знаю: давно
В Москве привидений нет.
И я сказал, улыбаясь в ночь:
«Милый, денег нет!

Ты знаешь, после дней борьбы
Трудно поэтам жить,
И шелест денег я забыл,
И что на них можно купить.

Смотри: на мне уже нет лица,
Остался один аппетит,
И щеки мои — как два рубца,
И голод в них зашит».

Она мне ответила — эта тень —
Под ровный башенный бой:
«Время не то, и люди не те,
Но ты — остался собой.

Ты все еще носишь в своих глазах
Вспышки прошлых дней,
Когда в крадущихся степях
Шел под командой моей.

Степь казалась еще темней
От темных конских голов,
И даже десяток гнилушек-пней
Казался сотней врагов.

В такие минуты руки мглы
Воспоминания вяжут в узлы
И бросают их на пути,
Чтоб лошади легче было идти.

А лошади, знаешь ты, все равно,
Где свет горит и где темно,
В такие минуты лошадь и та —
Словно сгущенная темнота.

Не знаешь: где фронт, где тыл,
Бьется ночи пульс.
Чувствуешь — движешься,
чувствуешь — ты
Хозяин своих пуль.

Время не то пошло теперь,
Прямо шагать нельзя,
И для того, чтоб открыть дверь,
Надо пропуск взять.

Нынче не то, что у нас в степи, —
Вольно нельзя жить.
Строится дом, и каждый кирпич
Хочет тебя убить.

И ты с опаской обходишь дом
И руку вложил в карман,
Где голодающим зверьком
Дремлет твой наган».

Она повторила — эта тень —
Под ровный башенный бой:
«Время не то, и люди не те,
Но ты — остался собой.

Не как пуля, как свеча,
Будешь тихо тлеть»
И я сказал: «У меня печаль,
У меня — товарищ в петле!

Ты знаешь: к обществу мертвецов
Я давно привык,
Но синим знаменем лицо
Выбросило язык.

И часто я гляжу на себя,
И руки берет дрожь,
Что больше всех из наших ребят
Я на него похож!»

Сумрак не так уже был густ,
Мы повернули назад,
И возле дверей моих на углу
Мне мой взводный сказал:

«В стянутых улицах городов
Нашей большой страны
Рукопожатия мертвецов
Ныне отменены.

Вот ты идешь. У себя впереди
Шариком катишь грусть,
И нервный фонарь за тобой следит,
И я за тебя боюсь.

Видишь вон крышу? Взберись на нее,
На самый конец трубы, —
Увидишь могилы на много верст,
Которые ты забыл.

И над землею высоко,
С вершин, где реже мгла,
Увидишь, как кладбище велико
И как могила мала!»

Он кончил. Выслушав его,
Фонарь огонь гасил.

И я молчал А ночь у ног
Легла без сил.

Ушел, и сонная земля
Работы ждет опять
Спасская башня Кремля
Бьет пять.

В небе утреннем облака
Мерзнут в синем огне.
Это Колькина рука
Начинает синеть

2


Поздно, почти на самой заре,
Пришел, разделся, лег.
Вдруг у самых моих дверей
Раздался стук ног.

Дверь отворилась под чьим-то ключом,
Мрак и опять тишина
Я очутился с кем-то вдвоем,
С кем — я не знал.

Кто-то сел на мой стул,
Тихий, как мертвец,
И только слышен был стук
Наших двух сердец.

Потом, чтобы рассеять тишь,
Он зажег свет
«Миша, — спросил он, — ты не спишь?»
«Генрих, — сказал я, — нет!»

Старого Гейне добрый взгляд
Уставился на меня
«Милый. Генрих! Как я рад
Тебя наконец обнять!

Я тебя каждый день читал
Вот уже сколько лет
Откуда ты? Какой вокзал
Тебе продал билет?»

«Не надо спрашивать мертвецов,
Откуда они пришли.
Не все ли равно, в конце концов,
Для жителей земли?

Сейчас к тебе с Тверской иду,
Прошел переулком, как вор.
Там Маяковский, будто в бреду,
С Пушкиным вел разговор.

Я поздоровался. Он теперь —
Самый лучший поэт.
В поэтической толпе
Выше его нет.

Всюду проникли и растут
Корни его дум,
Но поедает его листву
Гусеница Гум-Гум.

Я оставил их. Я искал
Тебя средь фонарей.
Спустился вниз. Москва-река
Тиха, как старый Ренн.

Я уж хотел подойти, вдовец,
К женщине на берегу,

Но вовремя вспомнил, что я — мертвец,
Что я — ничего не могу.

Я испустил тяжелый вздох
И шлялся часа три,
Пока не наткнулся на твой порог,
Здесь, на Покровке, 3.

Скажи, это верно, что вся печать
Бешеным лаем полна
И только Воронений должен молчать, —
Один — как в небе луна?

Еще я слышал: который год
В литературе тьма,
И в этой тьме визжит и орет
Швабская школа — МАПП.

И больше всех,
Горячей и злей —
Родов (такой поэт).
Его я знал еще в жизни моей,
Ему — полтораста лет.

Пфицером звался тогда он. И мысль
И стих были так же глупы.
Стар он как бог, и давно завелись
В морщинах его — клопы.
Ах, я знаю: удивлен ты,
Как в разрушенной могиле
На твоем я слышал фронте
Эти скучные фамилии.

Невозможное возможно —
Нынче век у нас хороший.
Ночью мертвых осторожно
Будят ваши книгоноши.

Всем им книжечек примерно
По пяти дают на брата,
Ведь дела идут не скверно
В литотделе Госиздата.

Там по залам скорбным часом
Бродят тощие мужчины
И поют, смотря на кассу,
О заводах, о машинах

Износившуюся тему
Красно выкрасив опять,
Под написанной поэмой
Ставят круглую печать.

Вы стоите в ожиданье,
Ваш тяжелый путь лишь начат.»
Ах, мой друг! От состраданья
Я и сам сейчас заплачу.

Мне не скажут: перестаньте!
Мне ведь можно — для людей
Я лишь умерший романтик,
Не печатаюсь нигде

Ты лежи в своей кровати
И не слушай вздор мой разный,
Я ведь, в сущности, писатель
Очень мелкобуржуазный.

В разговорах мало толку,
Громче песни, тише ропот.
Я скажу, как комсомолка:
Будь здоров, мне надо топать!»

Гейне поднялся и зевнул,
Устало сомкнув глаза,
Потом нерешительно просьбу одну
На ухо мне сказал
(Ту просьбу, что Гейне доныне таит,
Я вам передать хотел,
Но здесь мой редактор, собрав аппетит,
Четыре строки съел.)

«Ну, а теперь прощай, мой друг,
До гробовой доски!»
Я ощутил на пальцах рук
Холод его руки.
Долго гудел в рассветной мгле
Гул его шагов
Проснулся. Лежат у меня на столе
Гейне — шесть томов.

* * *


Отдавая молодые силы
Городам, дорогам и полям,
Я узнал, что старая могила
Для постройки лучшая земля.

РАБФАКОВКЕ


Барабана тугой удар
Будит утренние туманы, —
Это скачет Жанна д’Арк
К осажденному Орлеану.

Двух бокалов влюбленный звон
Тушит музыка менуэта, —
Это празднует Трианон
День Марии-Антуанетты.

В двадцать пять небольших свечей
Электрическая лампадка, —
Ты склонилась, сестры родней,
Над исписанною тетрадкой

Громкий колокол с гулом труб
Начинают «святое» дело:
Жанна д’Арк отдает костру
Молодое тугое тело.

Палача не охватит дрожь
(Кровь людей не меняет цвета), —
Гильотины веселый нож
Ищет шею Антуанетты.

Ночь за звезды ушла, а ты
Не устала, — под переплетом
Так покорно легли листы
Завоеванного зачета.

Ляг, укройся, и сон придет,
Не томися минуты лишней.
Видишь: звезды, сойдя с высот,
По домам разошлись неслышно.

Ветер форточку отворил,
Не задев остального зданья,
Он хотел разглядеть твои
Подошедшие воспоминанья.

Наши девушки, ремешком
Подпоясывая шинели,
С песней падали под ножом,
На высоких кострах горели.

Так же колокол ровно бил,
Затихая у барабана
В каждом братстве больших могил
Похоронена наша Жанна.

Мягким голосом сон зовет.
Ты откликнулась, ты уснула.
Платье серенькое твое
Неподвижно на спинке стула.

НЭПМАН


Я стою у высоких дверей,
Я слежу за работой твоей.
Ты устал. На лице твоем пот,
Словно капелька жира, течет.
Стой! Ты рано, дружок, поднялся.
Поработай еще полчаса!

К четырем в предвечернюю мглу
Магазин задремал на углу.
В ресторане пятнадцать минут
Ты блуждал по равнине Меню, —
Там, в широкой ее полутьме,
Протекает ручей Консоме,

Там в пещере незримо живет
Молчаливая тварь — Антрекот;
Прислонившись к его голове,
Тихо дремлет салат Оливье
Ты раздумывал долго. Потом
Ты прицелился длинным рублем.

Я стоял у дверей, недвижим,
Я следил за обедом твоим.
Этот счет за бифштекс и компот
Записал я в походный блокнот,
И швейцар, ливреей звеня,
С подозреньем взглянул на меня.

А потом, когда стало темно,
Мери Пикфорд зажгла полотно.

Ты сидел недвижимо — и вдруг
Обернулся, скрывая испуг, —
Ты услышал, как рядом с тобой
Я дожевывал хлеб с ветчиной

Две кровати легли в полумгле,
Два ликера стоят на столе,
Пьяной женщины крашеный рот
Твои мокрые губы зовет.
Ты дрожащей рукою с нее
Осторожно снимаешь белье.

Я спокойно смотрел Все равно,
Ты оплатишь мне счет за вино,
И за женщину двадцать рублей
Обозначено в книжке моей
Этот день, этот час недалек:
Ты ответишь по счету, дружок!..

Два ликера стоят на столе,
Две кровати легли в полумгле.
Молчаливо проходит луна.
Неподвижно стоит тишина.
В ней — усталость ночных сторожей,
В ней — бессонница наших ночей.

КНИГА


Безмолвствует черный обхват переплета,
Страницы тесней обнялись в корешке,
И книга недвижна. Но книге охота
Прильнуть к человеческой теплой руке.

Небрежно рассказ недочитанный кинут,
Хозяин ушел и повесил замок.
Сегодня он отдал последний полтинник
За краткую встречу с героем Зоро,

Он сядет на лучший из третьего места,
Ему одному предназначенный стул,
Смотреть, как Зоро похищает невесту,
В запретном саду раздирая листву.

Двенадцать сержантов и десять капралов
Его окружают, но маска бежит,
И вот уж на лошади мчится по скалам,
И в публику сыплется пыль от копыт.

И вот на скале, где над пропастью выгиб,
Бесстрашный Зоро повстречался с врагом
Ну, разве покажет убогая книга
Такой полновесный удар кулаком?

Безмолвствует черный обхват переплета,
Страницы тесней обнялись в корешке,
И книга недвижна. Но книге охота
Прильнуть к человеческой теплой руке.

ПРИЗРАК


Я был совершенно здоровым в тот день,
И где бы тут призраку взяться?
В двенадцать часов появляется тень
Без признаков галлюцинаций.

(Она не похожа на мертвецов,
Являвшихся прежде поэтам, —
Ей френч — голубой заменяет покров,
И кепка на череп надета.

Чернеющих впадин безжизненный взгляд
Под блеском пенсне оживает.
И таза не видно — пуговиц ряд
Наглухо все закрывает.)

— Привет мой земному!
— Здорово, мертвец!
Мне странно твое посещенье.
О, я ведь не Гамлет, — мой старый, отец
Живет на моем иждивенье.

Зачем ты явился? О тень, удались!
Ведь я (что для призрака хуже?)
По убеждениям — матерьялист
И комсомолец к тому же.

Знакомство вести с мертвецами — давно
Для нас подозрительный признак.
Поэтам теперешним запрещено
Иметь хоть малюсенький призрак.

И если войдет посторонний ко мне
И встретит нас, — определенно
Я медленно буду гореть на огне
Уклонов,
Уклонов,
Уклонов

Мне голосом тихим мертвец отвечал
С заметным загробным акцентом:
Мой друг! Я в твоем общежитье стучал
В двери ко многим студентам.

Уйдите! — они мне кричали в ответ
Дрожащими голосами.
Уйдите! Вон там проживает поэт,
Ведущий дела с мертвецами.

О друг мой земной! Не гнушайся меня,
Забудем о классовой розни
По вашей столице я шлялся два дня,
Две ночи провел на морозе.

Я вышел из гроба как следует быть:
С косою и в покрывале.
(Такие экскурсии, может быть
Ты вспомнишь, и прежде бывали).

Но только меня увидали в лесу
В моем облачении древнем,
Безжалостно отобрали косу
И отослали в деревню.

Я в город явился, и многих зевак
Одежда моя удивляла.
Снимай покрывало, старый чудак!
Кто носит теперь покрывала?

Они выражали сочувствие мне,
И, чтоб облегчить мои муки,
Мне выдали френч, подарили пенсне,
Надели потертые брюки.

Тяжел и неловок мой жизненный путь,
Тем более, что не живой я
О друг мой живущий. Позволь отдохнуть
Хотя б до рассвета с тобою.

Он встал на колени, он плакал, он звал.
Он принялся дико метаться.
Я был беспощаден. Я призрак прогнал,
Спасая свою репутацию.

Теперь вспоминаю ночною порой
О встрече такой необычной
Должно быть, на каменной мостовой
Бедняга скончался вторично.

ЛИРИЧЕСКИЙ УПРАВДЕЛ


Мы об руку с лаской жестокость встречаем:
Убийца спасает детей и животных,
Палач улыбается дома за чаем
И в жмурки с сынишкой играет охотно.

И даже поэты беседуют прозой,
Готовят зачеты, читают рассказы
Лишь вы в кабинете насупились грозно,
Входящих улыбкой не встретив ни разу.

За осенью — стужа, за веснами — лето,
Проносятся праздники колоколами,
Таинственной жизнью в тиши кабинетов
Живут управляющие делами.

Для лета есть зонтик, зимою — калоши,
Надежная крыша — дожди не прольются
Ах, если б вы знали, как много хороших
На складах поэзии есть резолюций!

Ведь каждая буква из стихотворенья
В любой резолюции сыщет подругу,
Но там, где начертано ваше решенье,
Там буквы рыдают, запрятавшись в угол

Суровый товарищ, прошу вас — засмейтесь!
Я новую песню для вас пропою.
Улыбка недремлющим красноармейцем
Встает, охраняя поэму мою.

Устало проходит эпический полдень,
Лирический сумрак сгустился над нами.
Вы слышите? Песнями сумрак заполнен,
И конница снова звенит стременами.

Ах, это, поверьте, не отблеск камина —
Теплушечный дым над степями заплавал.
Пред нами встает боевая равнина
Огромною комнатой смерти и славы.

Артиллерийская ночь наготове,
Ждет, неприятеля подозревая
Атака! Я снова тобой арестован,
Тебя вспоминая в теплушке трамвая.

Суровый товарищ! Солнце заходит,
Но наше еще не сияло как следует.
Прошу вас: засмейтесь, как прежде бывало,
У дымных костров за веселой беседою.

На нас из потемок, даруя нам песни,
Страна боевая с надеждой глядела
Страна боевая! Ты снова воскреснешь,
Когда засмеются твои управделы.

Ты снова воскреснешь, ты спросишь поэта:
«Готова ли песня твоя боевая?»
Я сразу ударю лирическим ветром,
Над башнями смеха улыбку взвивая.

ЕСЕНИНУ


День сегодня был короткий,
Тучи в сумерки уплыли.
Солнце тихою походкой
Подошло к своей могиле.

Вот, неслышно вырастая
Перед жадными глазами,
Ночь большая, ночь густая
Приближается к Рязани.

Шевелится над осокой
Месяц бледно-желтоватый,
На крюке звезды высокой
Он повесился когда-то.

И, согнувшись в ожиданье
Чьей-то помощи напрасной,
От начала мирозданья
До сих пор висит, несчастный

Далеко в пространствах поздних
Этой ночью вспомнят снова
Атлантические звезды
Иностранца молодого.

Ах, недаром, не напрасно
Звездам сверху показалось,
Что еще тогда ужасно
Голова на нем качалась

Ночь пойдет обходом зорким,
Всё окинет черным взглядом,
Обернется над Нью-Йорком
И заснет над Ленинградом.

Город, шумно встретив отдых,
Веселится в час прощальный
На пиру среди веселых
Есть всегда один печальный.

И когда родное тело
Приняла земля сырая,
Над пивной не потускнела
Краска желто-голубая.

Но родную душу эту
Вспомнят нежными словами
Там, где новые поэты
Зашумели головами.

ПЕСНЯ


Товарищи! Быстрее шаг!
Опасность за спиною:
За нами матери спешат
Разбросанной толпою.

Они направились левей,
Чтоб пересечь дорогу,
Но только спины сыновей
Они увидеть смогут.

Когда же от погонь спастись
Не сможет наша рота, —
Тогда, товарищ, обернись
И стань вполоборота.

В такие дни таков закон:
Со мной, товарищ, рядом
Родную мать встречай штыком,
Глуши ее прикладом.

Нам баловаться сотни лет
Любовью надоело.
Пусть штык проложит новый след
Сквозь маленькое тело

Бегут в раскрытое окно
Слова веселой песни,
И мать моя давным-давно
Уснула в старом кресле.

Как хорошо уснула ты!..
И я гляжу с волненьем
На тихие твои черты,
На ласковое выраженье.

Прислушайся, услышишь вновь
Во мне звучит порою
За равнодушием любовь,
Как скрипка за стеною.

А помнишь: много лет назад,
Бывало, пред походом
Я посылал тебе деньжат
Почтовым переводом.

И ты не бойся страшных слов:
Сквозь дым и пламя песни
Я пронести тебя готов
На пальцах в этом кресле.

И то, что в час вечеровой
В кошмаре мне явилось,
Я написал лишь для того,
Чтоб песня получилась.

КЛОПЫ


Халтура меня догоняла во сне,
Хвостом зацепив одеяло,
И путь мой от крови краснел и краснел,
И сердце от бега дрожало.

Луна закатилась и стало темней,
Когда я очнулся и тотчас
Увидел: на смятой постели моей
Чернеет клопов многоточье.

Сурово и ровно я поднял сапог:
Расправа должна быть короткой, —
Как вдруг услыхал молодой голосок,
Идущий из маленькой глотки:

— Светлов! Успокойся! Нет счастья в крови,
И казни жестокой не надо!
Великую милость сегодня яви
Клопиному нашему стаду!

Ах, будь снисходительным и пожалей
Несчастную горсть насекомых,
Которые трижды добрей и скромней
Твоих плутоватых знакомых!..

Стенанья умолкли, и голос утих,
Но гнев мой почувствовал волю:
— Имейте в виду, о знакомых моих
Я так говорить не позволю!

Мой голос был громок, сапог так велик,
И клоп задрожал от волненья:
— Прости! Я высказывать прямо привык
Свое беспартийное мненье.

Я часто с тобою хожу по Москве,
И, как поэта любого,
Каждой редакции грубая дверь
Меня прищемить готова.

Однажды, когда ты халтуру творил,
Валяясь на старой перине,
Я влез на высокие брюки твои
И замер на левой штанине.

Ты встал наконец-то (штаны натянуть
Работа не больше минуты),
Потом причесался и двинулся в путь
(Мы двинулись оба как будто).

Твой нос удручающе низко висел,
И скулы настолько торчали,
Что рядом с тобой Дон-Кихота бы все
За нэпмана принимали

Ты быстро шагаешь. Москва пред тобой
Осенними тучами дышит.
Но вот и редакция. Наперебой
Поэты читают и пишут.

Что, дескать, кто умер, заменим того,
Напрасно, мол, тучи нависли,
Что близко рабочее торжество
Какие богатые мысли!

Оставив невыгодность прочих дорог,
На светлом пути коммунизма

Они получают копейку за вздох
И рубль за строку оптимизма

Пробившись сквозь дебри поэтов, вдвоем
Мы перед редактором стынем.
Ты сразу: «Стихотворенье мое
Годится к восьмой годовщине».

Но сзади тебя оборвали тотчас:

«Куда вы! Стихи наши лучше!
Они приготавливаются у нас
На всякий торжественный случай.

Красная Армия за восемь лет
Нагнала на нас вдохновенье
Да здравствует Либкнехт, и Губпрофсовет,
И прочие учрежденья!

Да здравствует это, да здравствует то!..»
И, поражен беспорядком,
Ты начал укутываться в пальто,
Меня задевая подкладкой.

Я всполз на рукав пиджака твоего
И слышал, как сердце стучало
Поверь: никогда ни одно существо
Так близко к тебе не стояло.

Когда я опять перешел на кровать,
Мне стало отчаянно скверно,
И начал я тонко и часто чихать,
Но ты не расслышал, наверно.

Мои сотоварищи — те же клопы —
На нас со слезами смотрели:
Пускай они меньше тебя и слабы —
Им лучше живется в постели.

Пусть ночь наша будет темна и слепа,
Но всё же — клянусь головою —
История наша не знает клопа,
Покончившего с собою.

ГРЕНАДА


Мы ехали шагом,
Мы мчались в боях
И «Яблочко»-песню
Держали в зубах.
Ах, песенку эту
Доныне хранит
Трава молодая —
Степной малахит.

Но песню иную
О дальней земле
Возил мой приятель
С собою в седле.
Он пел, озирая
Родные края:
«Гренада, Гренада,
Гренада моя!»

Он песенку эту
Твердил наизусть
Откуда у хлопца
Испанская грусть?
Ответь, Александровск,
И, Харьков, ответь:
Давно ль по-испански
Вы начали петь?

Скажи мне, Украйна,
Не в этой ли ржи
Тараса Шевченко
Папаха лежит?

Откуда ж, приятель,
Песня твоя:
«Гренада, Гренада,
Гренада моя»?

Он медлит с ответом,
Мечтатель-хохол:
— Братишка! Гренаду
Я в книге нашел.
Красивое имя,
Высокая честь —
Гренадская волость
В Испании есть!

Я хату покинул,
Пошел воевать,
Чтоб землю в Гренаде
Крестьянам отдать.
Прощайте, родные!
Прощайте, семья!
«Гренада, Гренада,
Гренада моя!»

Мы мчались, мечтая
Постичь поскорей
Грамматику боя —
Язык батарей.
Восход поднимался
И падал опять,
И лошадь устала
Степями скакать.

Но «Яблочко»-песню
Играл эскадрон
Смычками страданий
На скрипках времен

Где же, приятель,
Песня твоя:
«Гренада, Гренада,
Гренада моя»?

Пробитое тело
Наземь сползло,
Товарищ впервые
Оставил седло.
Я видел: над трупом
Склонилась луна,
И мертвые губы
Шепнули: «Грена»

Да. В дальнюю область,
В заоблачный плес
Ушел мой приятель
И песню унес.
С тех пор не слыхали
Родные края:
«Гренада, Гренада,
Гренада моя!»

Отряд не заметил
Потери бойца
И «Яблочко»-песню
Допел до конца.
Лишь по небу тихо
Сползла погодя
На бархат заката
Слезинка дождя

Новые песни
Придумала жизнь
Не надо, ребята,
О песне тужить.

Не надо, не надо,
Не надо, друзья
Гренада, Гренада,
Гренада моя!

* * *


Я в жизни ни разу не был в таверне,
Я не пил с матросами крепкого виски,
Я в жизни ни разу не буду, наверно,
Скакать на коне по степям аравийским.

Мне робкой рукой не натягивать парус,
Веслом не взмахнуть, не кружить в урагане,-
Атлантика любит соленого парня
С обветренной грудью, с кривыми ногами

Стеной за бортами льдины сожмутся,
Мы будем блуждать по огромному полю, —
Так будет, когда мне позволит Амундсен
Увидеть хоть издали Северный полюс.

Я, может, не скоро свой берег покину,
А так хорошо бы под натиском бури,
До косточек зная свою Украину,
Тропической ночью на вахте дежурить.

В черниговском поле, над сонною рощей
Подобные ночи еще не спускались, —
Чтоб по небу звезды бродили на ощупь
И в темноте на луну натыкались

В двенадцать у нас запирают ворота,
Я мчал по Фонтанке, смешавшись с толпою,
И все мне казалось: за поворотом
Усатые тигры прошли к водопою.

В КАЗИНО


Мне грустную повесть крупье рассказал:
В понте — девятка, банк проиграл!

Крупье! Обождите, я ставлю в ответ
Когда-то написанный скверный сонет.

Грустная повесть несется опять:
Банк проиграл, в понте — пять!

Здесь мелочью выиграть много нельзя.
Ну что же, я песней рискую, друзья!

Заплавали люстры в веселом огне,
И песня дрожит на зеленом сукне

Столпились, взволнованы, смотрят давно
Не видело пыток таких казино.

И только спокойный крупье говорит:
Игра продолжается, банк недокрыт!..

Игрок приподнялся, знакомый такой.
Так вот где мы встретились, мой дорогой!

Ты спасся от пули моей и опять
Пришел, недостреленный, в карты играть

В накуренном зале стоит тишина
Выиграл банк! Получите сполна!

Заплавали люстры в веселом огне,
И песня встает и подходит ко мне:

— Я так волновалась, мой дорогой!
Она говорит и уходит со мной

На улице тишь. В ожиданье зари
Шпалерами строятся фонари.

Уже рассветает, но небо в ответ
Поставило сотню последних планет.

Оно проиграет: не может оно
Хорошею песней рискнуть в казино.

* * *


Мы с тобой, родная,
Устали как будто, —
Отдохнем же минуту
Перед новой верстой.
Я уверен, родная:
В такую минуту
О таланте своем
Догадался Толстой.

Ты ведь помнишь его?
Сумасшедший старик!
Он ласкал тебя сморщенной,
Дряблой рукою.
Ты в немом сладострастье
Кусала язык
Перед старцем влюбленным,
Под лаской мужского.

Может, я ошибаюсь,
Может быть, ты ни разу
Не явилась нагою
К тому старику.
Может, Пушкин с тобою
Проскакал по Кавказу,
Пролетел, простирая
Тропу, как строку

Нет, родная, я прав!
И Толстой и другие
Подарили тебе
Свой талант и тепло.

Я ведь видел, как ты
Пронеслась по России,
Сбросив Бунина,
Скинув седло.

А теперь подо мною
Влюбленно и пылко
Ты качаешь боками,
Твой огонь не погас
Так вперед же, вперед,
Дорогая кобылка,
Дорогая лошадка
Пегас!

ГРАНИЦА


Я не знаю, где граница
Между Севером и Югом,
Я не знаю, где граница
Меж товарищем и другом.

Мы с тобою шлялись долго,
Бились дружно, жили наспех.
Отвоевывали Волгу,
Лавой двигались на Каспий.

И, бывало, кашу сваришь
(Я — знаток горячей пищи),
Пригласишь тебя:
Товарищ,
Помоги поесть, дружище!

Протекло над нашим домом
Много лет и много дней,
Выросло над нашим домом
Много новых этажей.

Это много, это слишком:
Ты опять передо мной —
И дружище, и братишка,
И товарищ дорогой!..

Я не знаю, где граница
Между пламенем и дымом,
Я не знаю, где граница
Меж подругой и любимой.

Мы с тобою лишь недавно
Повстречались — и теперь
Закрываем наши ставни,
Запираем нашу дверь.

Сквозь полуночную дрему
Надвигается покой,
Мы вдвоем остались дома,
Мой товарищ дорогой!

Я тебе не для причуды
Стих и молодость мою
Вынимаю из-под спуда,
Не жалея, отдаю.

Люди злым меня прозвали,
Видишь — я совсем другой,
Дорогая моя Валя,
Мой товарищ дорогой!

Есть в районе Шепетовки
Пограничный старый бор —
Только люди
И винтовки,
Только руки
И затвор.

Утро тихо серебрится
Где, родная, голос твой?..
На единственной границе
Я бессменный часовой.

Скоро ль встретимся — не знаю.
В эти злые времена
Ведь любовь, моя родная, —
Только отпуск для меня.

Посмотри:
Сквозь муть ночную
Дым от выстрелов клубится
Десять дней тебя целую,
Десять лет служу границе

Собираются отряды
Эй, друзья!
Смелее, братцы!..

Будь же смелой —
Стань же рядом,
Чтобы нам не расставаться!

ПЕСНЯ


С утра до заката,
Всю ночь до утра
В снегу большевичит
Мурманский край.

Немного южнее
Суровой страны
Бока Ярославля
От крови красны.

А дальше к востоку
Встречает рассвет
Верблюжьей спиною
Уральский хребет.

Эльбрус на Кавказе
Навстречу весне
Грузинскую песню
Мурлычет во сне.

Земля под прицелом,
Под пальцем курок:
Житомир на Запад,
Ейск — на Восток

Шумит над Китаем
Косая гроза,
Я вижу сквозь жерла
Косые глаза.

Я вижу, я вижу:
По желтой стране
Китайский Котовский
Летит на коне.

Котовский к Шанхаю
Летит и летит,
Простреленным сердцем
Стучит и стучит.

Друзья! Собирайтесь,
Открыты пути.
Веселая песня,
Смертельный мотив!

Шумит над Китаем
Косая гроза,
Я вижу сквозь жерла
Косые глаза

Но есть еще Запад
За нитью границ,
Там выцвели вспышки
Походных зарниц,

Там пулями грозы
Еще не шумят,
Народные бунты
Под Краковом спят

Но только лишь мертвый
Трубач заиграл —
Котовский на Запад
Коня оседлал.

Вельможная Польша
Не сдержит напор,

Стоит на коленях
Варшавский собор.

Шумит над Парижем
Потоком камней
Последняя паперть
Взметенных церквей.

Земля не устанет
Знамена носить
Веселая песня,
Военная прыть!

Простреленным сердцем
Котовский стучит,
И песня с Востока
На Запад летит.

СТАРУШКА


Время нынче такое: человек не на месте,
И земля уж, как видно, не та под ногами.
Люди с богом когда-то работали вместе,
А потом отказались: мол, справимся сами.

Дорогая старушка! Побеседовать не с кем вам,
Как поэт, вы от массы прохожих оторваны
Это очень опасно в полдень по Невскому
Путешествие с правой на левую сторону

В старости люди бывают скупее —
Вас трамвай бы за мелочь довез без труда,
Он везет на Васильевский за семь копеек,
А за десять копеек — черт знает куда!

Я стихи свои нынче переделывал заново,
Мне в редакции дали за них мелочишку.
Вот вам деньги. Возьмите, Марья Ивановна!
Семь копеек — проезд, про запасец — излишки.,.

Товарищ! Певец наступлений и пушек,
Ваятель красных человеческих статуй,
Простите меня, — я жалею старушек,
Но это — единственный мой недостаток,

ПРОВОД


Человек обещал
Проводам молодым:
— Мы дадим вам работу
И песню дадим! —
И за дело свое
Телеграф принялся,
Вдоль высоких столбов
Телеграммы неся.

Телеграфному проводу
Выхода нет —
Он поет и работает,

Словно поэт

Я бы тоже, как провод,
Ворону качал,
Я бы пел,
Я б рассказывал,
Я б не молчал,
Но сплошным наказаньем
Сквозь ветер, сквозь тьму
Телеграммы бегут
По хребту моему:

«Он встает из развалин —
Нанкин, залитый кровью»
«Папа, мама волнуются,
Сообщите здоровье»

Я бегу, обгоняя
И конных и пеших

«Вы напрасно волнуетесь» —
Отвечает депеша.

Время!
Дай мне как следует
Вытянуть провод,
Чтоб недаром поэтом
Меня называли,
Чтоб молчать, когда Лидочка
Отвечает: «Здорова!»,
Чтоб гудеть, когда Нанкин
Встает из развалин

СТАРАЯ РУСЬ


Бояре затевают
Новые козни,
Чутко насторожилась
Придворная челядь.
Сидит извозчик
На стареньких козлах,
Думает извозчик
От нечего делать.

Больно уж лютая
Выдалась погода —
Метель продувает
Во все концы.
Сидит извозчик,
Немного поодаль
На пьяной лавочке
Сидят стрельцы.

Петр, соблазненный
Заграничным раем,
Бороды велел
Поостричь боярам.
Бояре в оппозицию:
— Мы не желаем!
Нам-то борода
Досталась недаром!..

Петровских ассамблей
Старинные танцы,
Чинные гости
У круглого стола

Эх, будь я Дмитрием
Да еще Самозванцем,
Я бы натворил
Большие дела!

Я бы обратился
С речью к боярам:
Царь — это дорого,
Сколько ни борися!
Я вам согласен
Царствовать даром,
Ну, хотя бы вместо
Годунова Бориса.

Бояре бы ответили
С серьезным выражением,
Хищными глазами
Взглянув из-под бровей:
Мы-то согласны!
Но есть возраженья:
Во-первых, Михаил,
Во-вторых, еврей!

Какое огорчение!
Я не буду императором,
В золоченой карете
По Москве не поеду,
Зато пронесу
Без малейшей утраты
Свое политическое кредо.

ПЕРЕД БОЕМ


Я нынешней ночью
Не спал до рассвета,
Я слышал — проснулись
Военные ветры.
Я слышал — с рассветом
Девятая рота
Стучала, стучала,
Стучала в ворота.

За тонкой стеною
Соседи храпели,
Они не слыхали,
Как ветры скрипели.

Рассвет подымался,
Тяжелый и серый,
Стояли усталые
Милиционеры,
Пятнистые кошки
По каменным зданьям
К хвостатым любовникам
Шли на свиданье.

Над улицей тихой,
Большой и безлюдной,
Вздымался рассвет
Государственных будней.
И, радуясь мирной
Такой обстановке,

На теплых постелях
Проснулись торговки.

Но крепче и крепче
Упрямая рота
Стучала, стучала,
Стучала в ворота.

Я рад, что, как рота,
Не спал в эту ночь,
Я рад, что хоть песней
Могу ей помочь.

Крепчает обида, молчит.
И внезапно
Походные трубы
Затрубят на Запад.
Крепчает обида.
Товарищ, пора бы,
Чтоб песня взлетела
От штаба до штаба!

Советские пули
Дождутся полета
Товарищ начальник,
Откройте ворота!
Туда, где бригада
Поставит пикеты, —
Пустите поэта!
И песню поэта!

Знакомые тучи!
Как вы живете?
Кому вы намерены
Нынче грозить?

Сегодня на мой
Пиджачок из шевьота
Упали две капли
Военной грозы.

ЗВЕЗДЫ


Если тихо плачет скрипка,
Я, как все, в платок сморкаюсь,
Широчайшею улыбкой
Я родителей встречаю.
Но от бурь не спрячешь тело,
Не спасешь гортань от хрипа,
Если время мне велело
Быть с дубиной возле скрипок.
Я видал его, глухого,
Проливающего слезы:
Он часами ждал — Бетховен —
Возле штаба у березы.
Я в тот день был страшно занят.
Он ушел.
И ночью поздней
Музыкальными глазами
На меня смотрели звезды.
В ожидании прихода
Предрассветного тумана
Заиграла вся природа
На старинном фортепьяно.
Звезды все, склонившись низко,
Мне на голову упали, —
За меня, за коммуниста,
Звезды все голосовали.

ПИРУШКА


Пробивается в тучах
Зимы седина,
Опрокинутся скоро
На землю снега, —
Хорошо нам сидеть
За бутылкой вина
И закусывать
Мирным куском пирога.

Пей, товарищ Орлов,
Председатель Чека.
Пусть нахмурилось небо.
Тревогу тая, —
Эти звезды разбиты
Ударом штыка,
Эта ночь беспощадна,
Как подпись твоя.

Пей, товарищ Орлов!
Пей за новый поход!
Скоро выпрыгнут кони
Отчаянных дней.
Приговор прозвучал,
Мандолина поет,
И труба, как палач,
Наклонилась над ней.

Льется полночь в окно,
Льется песня с вином,
И, десятую рюмку
Беря на прицел.

О веселой теплушке,
О пути боевом
Заместитель заведующего
Запел.

Он чуть-чуть захмелел —
Командир в пиджаке:
Потолком, подоконником
Тучи плывут,
Не чернила, а кровь
Запеклась на штыке,
Пулемет застучал —
Боевой «ундервуд»

Не уздечка звенит
По бокам мундштука,
Не осколки снарядов
По стеклам стучат, —
Это пьют,
Ударяя бокал о бокал,
За здоровье комдива
Комбриг и комбат

Вдохновенные годы
Знамена несли,
Десять красных пожаров
Горят позади,
Десять лет — десять бомб
Разорвались вдали,
Десять грузных осколков
Застряли в груди

Расскажи мне, пожалуйста,
Мой дорогой,
Мой застенчивый друг,
Расскажи мне о том.

»
Как пылала Полтава,
Как трясся Джанкой,
Как Саратов крестился
Последним крестом.

Ты прошел сквозь огонь
Полководец огня,
Дождь тушил
Воспаленные щеки твои
Расскажи мне, как падали
Тучи, звеня
О штыки,
О колеса,
О шпоры твои..,

Если снова
Тифозные ночи придут,
Ты помчишься,
Жестокие шпоры вонзив, —
Ты, кто руки свои
Положил на Бахмут,
Эти темные шахты благословив

Ну, а ты мне расскажешь,
Товарищ комбриг,
Как гремела «Аврора»
По царским дверям
И ночной Петроград,
Как пылающий бриг,
Проносился с Колумбом
По русским степям;

Как мосты и заставы
Окутывал дым
Полыхающих
Красногвардейских костров,

Как без хлеба сидел,
Как страдал без воды
Разоруженный
Полк юнкеров

Приговор прозвучал,
Мандолина поет,
И труба, как палач,
Наклонилась над ней
Выпьем, что ли, друзья,
За семнадцатый год,
За оружие наше,
За наших коней!..

ЕВРЕЙ-ЗЕМЛЕДЕЛЕЦ


Скоро маленькие ростки
Кверху голову приподымут. -
По сравнению с городским
Здесь довольно приятный климат.

Словно деть, к себе маня,
Из-за каменного сарая
Молодые сады в меня
Яблоками швыряют.

Черный пес впереди бежит,
Поднял голову, смотрит гордо,
Назови его только «жид» —
Он тебе перекусит горло.

Он бежит впереди меня
— Собакевич вы мой, запомните:
Вы живете с этого дня
В конуре, как в отдельной комнате!..

Ветерок заиграл слегка
Бороды моей сединою,
Как полиция, облака
Собираются надо мною.

Вечереет, и впотьмах
Брызжут капельки дождевые,
Будто плачут о старых днях
Постаревшие городовые.

Мне бывает чего-то жаль,
Как жалеют о чем-то дети
Где ты скрылась, моя печаль,
Где живешь ты теперь на свете?

Светлый ветер тебя унес
И развеял тебя по пустыне,
Иорданом соленых слез
Я не встречу тебя отныне

Надо мною слова плывут —
Скоро песня в полях родится,
Это дети мои поют,
Это слушает их пшеница.

Я усядусь в кругу семьи,
Ах, ведь я опоздаю снова, —
Обещал я прийти к семи,
А теперь уже полвосьмого.

ЖИВЫЕ ГЕРОИ


Чубатый Тарас
Никого не щадил
Я слышу
Полуночным часом,
Сквозь двери:
Андрий! Я тебя породил!..
Доносится голос Тараса.

Прекрасная панна
Тиха и бледна,
Распущены косы густые,
И падает наземь,
Как в бурю сосна,
Пробитое тело Андрия

Полтавская полночь
Над миром встает
Ом бродит по саду свирепо,
Он против России
Неверный поход
Задумдл — изменник Мазепа.

В тесной темнице
Сидит Кочубей
И мыслит всю ночь о побеге,
И в час его казни
С постели своей
Поднялся Евгений Онегин:

Печорин! Мне страшно!
Всюду темно!

Мне кажется, старый мой друг,
Пока Достоевский сидит в казино,
Раскольников глушит старух!..

Звезды уходят
За темным окном,
Поднялся рассвет из тумана
Толчком паровоза,
Крутым колесом
Убита Каренина Анна

Товарищи классики!
Бросьте чудить!
Что это вы, в самом деле,
Героев своих
Порешили убить
На рельсах,
В петле,
На дуэли?..

Я сам собираюсь
Роман написать —
Большущий!
И с первой страницы
Героев начну
Ремеслу обучать
И сам помаленьку учиться.

И если, не в силах
Отбросить невроз,
Герой заскучает порою, —
Я сам лучше кинусь
Под паровоз,
Чем брошу на рельсы героя.

И если в гробу
Мне придется лежать, —

Я знаю:
Печальной толпою
На кладбище гроб мой
Пойдут провожать
Спасенные мною герои.

Прохожий застынет
И спросит тепло:
Кто это умер, приятель? —
Герои ответят:
Умер Светлов!
Он был настоящий писатель!

В РАЗВЕДКЕ


Поворачивали дула
В синем холоде штыков,
И звезда на нас взглянула
Из-за дымных облаков.

Наши кони шли понуро,
Слабо чуя повода.
Я сказал ему: — Меркурий
Называется звезда.

Перед боем больно тускло
Свет свой синий звезды льют
И спросил он:
— А по-русски
Как Меркурия зовут?
Он сурово ждал ответа;
И ушла за облака
Иностранная планета,
Испугавшись мужика.
Тихо, тихо
Редко, редко
Донесется скрип телег.
Мы с утра ушли в разведку,
Степь и травы — наш ночлег.
Тихо, тихо
Мелко, мелко
Полночь брызнула свинцом, —
Мы попали в перестрелку,
Мы отсюда не уйдем.

Я сказал ему чуть слышно:
Нам не выдержать огня.
Поворачивай-ка дышло,
Поворачивай коня.

Как мы шли в ночную сырость,
Как бежали мы сквозь тьму —
Мы не скажем командиру,
Не расскажем никому.

Он взглянул из-под папахи,
Он ответил:
Наплевать!
Мы не зайцы, чтобы в страхе
От охотника бежать.

Как я встану перед миром,
Как он взглянет на меня,
Как скажу я командиру,
Что бежал из-под огня?

Лучше я, ночной порою
Погибая на седле,
Буду счастлив под землею,
Чем несчастен на земле

Полночь пулями стучала,
Смерть в полуночи брела,
Пуля в лоб ему попала,
Пуля в грудь мою вошла.

Ночь звенела стременами,
Волочились повода,
И Меркурий плыл над нами —
Иностранная звезда.

ХЛЕБ

1


Снова бродит луна
По полям бесконечных скитаний.
Словно в очередь к богу,
Вразвалку лежат мертвецы
Засыхает слюна
Над застрявшей в гортани
Отсыревшей полоской мацы

Чтобы спрятать свой стыд,
Чтобы скрыть свой позор от людей,
Небеса над землей
Опускают ночной горизонт

Беспощадная ночь,
Ты бы стала немного светлей,
Если б ты поняла,
Как смертельно устал Либерзон

Дилижанс трясется и скрипит,
Самуил Израилевич спит.
Впереди
Круговоротом верст
Распростерся
Полевой ковер.
Ветром донесло издалека
Пьяное дыханье мужика.

Бродит полночь неживая
По местечкам разоренным,

Свежий ветер обдувает
Мещанина Либерзона.

— Господи!
Еще недоставало
В тухлом дилижансе простудиться
Одолжи мне, боже, покрывало
На мою худую колесницу!

Или мало просьбы человека?
Или я молился мало?
Или мертвая моя Ревекка
Обо мне еще не рассказала?

Ты ведь видел
Этих трупов груды,
Дочерей моих ты видел тоже,
Ты смотрел на розовые груди,
Ты смотрел и засмотрелся, боже!

Через тучи песков,
Через версты пустынь,
Через черную зелень еврейской весны,
Неумыт и обшарпан,
Я пришел на Волынь —
Кочевой гражданин
Неизвестной страны.

И если, о господи,
На одном из небес
Ты найдешь мое счастье, —
То сжалься над ним,
Вынь все лучшие звезды свои и повесь
Над заплаканным счастьем моим!..

Что-то дует сильно,
Что-то спится слабо

Разреши, всесильный,
Повернуться на бок

Дилижанс трясется и скрипит,
Самуил Израилевич спит

Лунная корона
Гаснет в полумгле,
Окна занавешены
Изморозью белою,
Тихою походкой
Бродит по земле
Жирная суббота,
Ничего не делая.

Звезды пожелтели —
Божьи плоды,
Позднее время —
Половина второго
Тишина
От земли до звезды,
От Меркурия
До Могилева

2


Как струна в музыкальном ящике,
Ветер вздрогнул среди домов.
Звезды тихие и дрожащие,
Словно божии приказчики
За прилавками облаков.

Ветра взбалмошная походка
Вдоль по вывеске прокатилась,
Где мечтательная селедка
На сосиски облокотилась.

Ветер мечется и кружится,
Разговаривая неясно:
«Либерзон! Пора освежиться!
Либерзон! Погода прекрасна!»

Покупатель ушел последний,
Ужин праздничный приготовлен
Ну, сыночек мой, ну, наследник.
День закончен, конец торговле!

Вечер в окнах стоит,
Обрисован
Старомодною синевою
Либерзон задвинул засовы,
Моет руки перед едою

И сидит за одним столом,
Хлебом с маслом по горло сыт,
«Бакалейный торговый дом —
Самуил Либерзон и Сын».

Самовара большой костер
Потухает в изнеможенье.
Начинается разговор
Философского направленья:

Что ты видел, цыпленок куцый,
У окошка родного дома? —
Отблеск маленькой революции
И пожар большого погрома

Озираясь на склоне дней,
Тихо прошлое провожая,
Не забудь, дорогой Моисей,
Это имя — Игнат Можаев.

От погрома уйдя назад
В лицемерный приют полей,
Он живет — Можаев Игнат. —
Чтоб кормить и колоть свиней
Ночь на мир положила лапы,
Всем живущим смежив ресницы.
Огонек одинокой лампы
В закопченном стекле томится.

Ночь раскинулась, вырастая.
Звезды в окнах —
Кругом пламенным
Молодой Либерзон читает,
Подготавливаясь к экзаменам.

Ах, как много учиться надо.
Бродит взгляд его опущенный
По страницам «Александра
Сергеевича Пушкина»

Соблазнительная подушка
Так заманчиво обнажена
«Что же ты, моя старушка,
Приумолкла у окна?..»
Суровая полночь
Приносит грозу,
Фейерверк молний
И гром отдаленный,
И ангел увидел.

Как где-то внизу
В обнимку
Сном праведных
Спят Либерзоны.

И Пушкин склонился над ними во мгле,
С любовью над юным,
С улыбкой над старым
«Как ныне сбирается вещий Олег
Отмстить неразумным хозарам»

3


Весть летела из столицы
К деревенькам и станицам,
Разбудила и вспугнула
Задремавшие аулы
И присела на крылечко
У еврейского местечка.
С юго-западной стороны
Ночь колышет колокола, —
Эти звезды вокруг луны,
Словно дети вокруг стола.

Молодая стоит луна
На житомирском берегу,
Над Житомиром — тишина,
Над Полонами — тихий гул

Ты прислушайся, Моисей,
Моисей Либерзон, не спи!
Запрягает своих коней
Сам Тютюник в ночной степи.

Убегает в поля трава,
Лошадь в страхе за ней бежит,-
Атаманова голова.
Словно бомба, над ней висит.

Атаман пролетел вперед,
Бесшабашный и молодой.
Подмигнул ему небосвод
Самой маленькою звездой.

Две губернии на поклон
Прибегают к нему зараз
Но недаром морской циклон
Бородою матроса тряс, —

Он идет впереди полков,
Триста пушек за ним гудят,
И четыреста жеребцов,
И пятьсот боевых ребят.

Смерть стоит за плечом его,
Кровь цветет на его усах
О Тютюник!
Твое торжество —
Только пыль на его ногах!..

Озадаченный горизонт
Собирает свои облака,
И стоит Моисей Либерзон,
Поднимая знамя полка.

Он стоит впереди полков.
Триста пушек за ним гудят,
И четыреста жеребцов,
И пятьсот боевых ребят

Ты с ума сошел, Моисей!
Тишина и покой кругом,
Только ветер чужих степей
Чуть колышет твой тихий дом.
Одеялом большим накрыт
Твой отец, погруженный в сон,
И приходит к нему царь Давид,
И является царь Соломон.

В этой сказочной тишине,
В этом выдуманном раю
Он с царями ведет во сне
Интересное интервью
Ночь проносит сквозь синь степей
Колыханье колоколов,
И опять идет Моисей
По равнинам военных снов.

Наблюдая полет ракет,
Моисей подошел к реке,
С красным флагом в одной руке,
С револьвером в другой руке.
И не страшен разбег дорог
Перешедшему вброд реку,
И стоит над Синаем бог,
Приготовившийся к прыжку.

Он у пропасти на краю,
У последней своей звезды.
Пожелтели в его раю
Запечатанные сады.

Пожалей его, Моисей, —
Бога прадедов и отцов!..

Громкий выстрел среди степей,
Тихий стон среди облаков

Над Житомиром тишина
И гудит снаряд отдаленный,
Словно падающая луна
С утомленного небосклона

4


Посреди необъятных болот
Середина поэмы встает,
И во тьме зажигается стих
И горит, чтоб согреть часовых.

Неспокойная полночь болот.
Разводящий не скоро придет.

«В этой тьме погибать не резон, —
Мы пропали с тобой, Либерзон!
Хорошо б на минутку прилечь
И зачем нам болото беречь?..»
Эта сырость, как черный туман
Пропадает Можаев Иван

Над болотом гортанная речь:
«Нам приказано —
Надо стеречь.
Скоро смена,
Рассвет недалек,
Успокойся, Ванюша, дружок!»

Раздвигая болотную хмарь,
Поднимает поэма фонарь,
И стоит на посту, освещен,
Молодой Моисей Либерзон.

Посреди болотных пустырей
Он стоит, мечтательность развеяв, —
Гордость нации,
Застенчивый еврей,
Боевой потомок Маккавеев.

Под затвором
Молчалив свинец
Где теперь его отец?
(Он, наверное, в тиши ночной
Медленно читает Тору,
Будто долг свой
Тяжкий и большой
По часам выплачивает кредитору.)

Влажен штык,
И отсырел приклад
Моисея неподвижен взгляд.
(Может быть, ему издалека
Запылала смуглая щека
Дочери часовщика?..)

Полночь бродит над часовыми.
Мир вокруг без остатка вымер.
На четырнадцатой версте
Пробегает сухая степь,
Там усталая спит Расея
Без Ивана
И Моисея

Пусть в тумане заперты пути,
Не грусти, Можаев,
Не грусти!
Ты не тот, кто ловит голубей,
Не робей, Ванюша,
Не робей!

«Я грущу, товарищи, по дому,

Дума мучает меня одна:
Для чего мне, парню молодому,
Молодость бесплатная дана?

Для того ли я без отдыха работал,
Для того ли я страдал в бою,
Чтобы это темное болото
Засосало голову мою?..

В этой тьме погибнуть не резон,
Очень скучно умирать мне без людей
Посади меня на лошадь, Либерзон,
Дай мне в руки саблю, Моисей!

Я тебе промчусь, как атаман,
Я врагов
Повырубаю враз,
Только, друг мой,
Убери туман
От моих заиндевевших глаз!

Буду первым я в жестокой сече.
С вытянутой саблей поперек
Мы еще проскачем, Моисейчик,
Мы еще поборемся, браток!

Или будет нам обоим крышка,
Иль до гроба будем вместе жить
Никогда не думал я, братишка,
Что могу я
Жида полюбить.

Я тебя своей любовью грею,
Я с тобою мучаюся тут,
Потому что на земле евреи
Симпатичной нацией живут

Долго ли осталось нам томиться,
Скоро ли окончится поход?
Говорят, что скоро заграница
Тоже по-советски заживет.

И наступит времечко такое,

И пойдут такие чудеса,
Чтобы каждый дом себе построил,
Чтобы окна выходили в сад.

Старой жизни
Навсегда капут,
Будет жизнь
Куда вкусней и гуще,
Будет хлеб —
Пятиалтынный пуд,
И еще дешевле — неимущим.

Будет каждый жить свой долгий век,
В двести лет
Справляя именины
Я хотя и темный человек,
Ну а все же
Верю в медицину»

Мир вокруг без остатка вымер.
Полночь бродит над часовыми
«Эх, Моисейчик,
Такие дни!
Очень скучно мне и обидно —
Мы с тобою
Совсем одни,
Даже пса — и того не видно

Мы вернемся с тобой едва ли.
Над болотами
Ночь темна

Как живет теперь
Моя Валя?
Что поделывает она?

Помню,
С ней отводил я душу,
И голубил ее,
И ласкал,
Я над милой своей Валюшей,
Словно мост над рекою, стоял

Ветер в поле
Всю ночь бежит
По разбросанным зеленям
И Валюша одна сидит
И, наверное, ждет меня.

Вот вернусь я,
Построю дом,
Тесно выложу кирпичи
Не дадут кирпичи —
Украдем.
(Ты смотри, жидюга,
Молчи!..)»

И мечты

Рассыпались вслепую,
И пронесся ветер впопыхах.
Будто музыка прошла, танцуя,
На своих высоких каблуках.

Утомленная спит Расея
Без Ивана
И Моисея

Выше, выше голову,
Моисей Самойлович!

Песню мою на тебе,
Иван Игнатьевич!
Возьми и неси ее
Над нашей Россиею!..

5


Скорый поезд
Сквозь снега летит,
Самуил Израилевич спит.

Приближаются с двух сторон
Царь Давид
И царь Соломон.

«Рад вас видеть, друзья, всегда.
Я в Житомир
А вы куда?»

Тихо слушает весь вагон,
Что рассказывает Соломон.

Говорят о делах
И о родине
Два царя
И один верноподданный.

Тихо вслушивается
Вагон.
Тихо жалуется
Либерзон:
«Сын мой умер
Во цвете лет
Почему его с вами нет?

Мой наследничек,
Мой сыночек!
Ты приснись мне
Хоть разочек!..»

Кроткой лаской
До зари
Утешают его цари

Поезд круто затормозил,
Просыпается Самуил

Пассажиры кругом сидят
Очень мирно
И очень мило.
И глядит Можаев Игнат
На смущенного Самуила.

(Часто думаешь:
Враг далёко —
Враг оказывается
Под боком)

Беспощадная ночь погрома
Самуил опускает взгляд.
Пусть враги,
Но всё же — знакомы
«Здравствуйте!»
— «Очень рад!»
И улыбка дрожит виновато
В поседевших усах Игната.

И неловок, и смущен,
Говорит он, заикаясь:
«Извиняюся, Либерзон,
За ошибку свою извиняюсь!

Был я очень уж молодым,
И к тому же довольно пьяным,
Был я темным,
Был слепым,
Несознательным хулиганом»

И стучит, стучит учащенно
Сердце старого Либерзона.
Эта речь его душу греет,
Словно дружеская услуга
Извиниться перед евреем —
Значит стать его лучшим другом

«Я очень доволен!
Я рад чрезвычайно!
Допускаю возможность,
Что погром — случайность,
Что гром убил моих дочерей,
Что вы — по натуре
Почти еврей

Знаете новость:
Умер мой сын!
Сижу вечерами один,
Один!

Глухо стучит одинокий маятник.
Игнатий Петрович,
Вы меня понимаете?»

Только ветер и снег за окном,
И зари голубое зарево,
И сидят старики вдвоем,
По-сердечному разговаривая

Пробегая леса и степи,
Вьюга мечется по Руси

Человеческий теплый лепет,
Вьюга, вьюга,
Не погаси!

Чтобы поезд в снегу не увяз,
Проведи по путям вагоны,
Чтобы песня моя неслась
От Можаева
К Либерзону.

Чтобы песня моя простая,
Чтобы песня моя живая
Громко пела бы, вырастая,
И гудела б, ослабевая

ПОХОРОНЫ РУСАЛКИ


И хотела она доплеснуть до лупы
Серебристую пену волны.
Лермонтов

Рыбы собирались
В печальный кортеж,
Траурный Шопен
Громыхал у заката
О светлой покойнице,
Об ушедшей мечте,
Плавники воздев,
Заговорил оратор.

Грустный дельфин
И стройная скумбрия
Плакали у гроба
Горючими слезами.
Оратор распинался,
В грудь бия,
Шопен зарыдал,
Застонал
И замер.

Покойница лежала
Бледная и строгая.
Солнце разливалось
Над серебряным хвостом.
Ораторы сменяли
Друг друга.
И потом
Двинулась процессия
Траурной дорогою.

Небо неподвижно.
И море не шумит

И, вынув медальон,
Где локон белокурый,
В ледовитом хуторе
Растроганный кит
Седьмую папиросу,
Волнуясь,
Закуривал

Покойницу в могилу,
Головою — на запад,
Хвостом — на восток.
И вознеслись в вышину
Одиннадцать салютов —
Одиннадцать залпов —
Одиннадцать бурь
Ударяли по дну

Над морем,
Под облаком
Тишина,
За облаком —
Звезды
Рассыпанной горсткой
Я с берега видел:
Седая волна
С печальным известьем
Неслась к Пятигорску.

Подводных глубин
Размеренный ход,
Качающийся гроб —
Романтика в забвенье.
А рядом
Величавая
Рыба-счетовод
Высчитывает сальдо —
Расход на погребенье,

Рыба-счетовод
Не проливала слез,
Она не грустила
О тяжелой потере.
Светлую русалку
Катафалк увез, —
Вымирают индейцы
Подводной прерии

По небу полуночному
Проходит луна,
Сказка снаряжается
К ночному полету.
Рыба-счетовод
Сидит одна,
Щелкая костяшками
На старых счетах.

Девушка приснилась
Прыщавому лещу,
Юноша во сне
По любимой томится.
Рыба-счетовод
Погасила свечу,
Рыбе-счетоводу
Ничего не приснится..,

Я с берега кидался,
Я глубоко нырял,
Я взволновал кругом,
Я растревожил воду,
Я рисковал как черт,
Но не достал,
Не донырнул
До рыбы-счетовода,

Я выполз на берег,
Измученный,
Без сил,
И снова бросился,
Переведя дыханье
Я заповедь твою
Запомнил,
Михаил, —
Исполню,
Лермонтов,
Последнее желанье!

Я буду плыть
Сквозь эту гущу вод,
Меж трупов моряков,
Сквозь темноту,
Чтоб только выловить,
Чтоб рыба-счетовод
Плыла вокруг русалки
С карандашом во рту

Море шевелит
Погибшим кораблем,
Летучий Голландец
Свернул паруса.
Солнце поднимается
Над Кавказским хребтом,
На сочинских горах
Зеленеют леса.

Светлая русалка
Давно погребена,
По морю дельфин
Блуждает сиротливо..,
И море бушует,

И хочет волна
Доплеснуть
До прибрежного
Кооператива.

ИГРА


Сколько милых значков
На трамвайном билете!
Как смешна эта круглая
Толстая дама!..
Пассажиры сидят,
Как послушные дети,
И трамвай —
Как спешащая за покупками мама.

Инфантильный кондуктор
Не по-детски серьезен,
И вагоновожатый
Сидит за машинкой
А трамвайные окна
Цветут на морозе,
Пробегая пространства
Смоленского рынка.

Молодая головка
Опущена низко
Что, соседка,
Печально живется на свете?..
Я играю в поэта,
А ты — в машинистку;
Мы всегда недовольны —
Капризные дети.

Ну, а ты, мой сосед,
Мой приятель безногий,
Неудачный участник
Военной забавы,

Переплывший озера,
Пересекший дороги,
Зажигавший костры
У зеленой Полтавы —

Мы играли снарядами
И динамитом,
Мы дразнили коней,
Мы шутили с огнями,
И махновцы стонали
Под конским копытом, —
Перебитые куклы
Хрустели под нами.

Мы играли железом,
Мы кровью играли,
Блуждали в болоте,
Как в жмурки играли —
Подобные шутки
Еще не бывали,
Похожие игры
Еще не случались.

Оттого, что печаль
Наплывает порою,
Для того, чтоб забыть
О тяжелой потере,
Я кровавые дни
Называю игрою,
Уверяю себя
И других
И не верю.

Я не верю,
Чтоб люди нарочно страдали,

Чтобы в шутку
Полки поднимали знамена
Приближаются вновь
Беспокойные дали,
Вспышки выросших молний
И гром отдаленный.

Как спокойно идут
Эти мирные годы —
Чад бесчисленных кухонь
И немытых пеленок!..
Чтобы встретить достойно
Перемену погоды,
Я играю, как лирик —
Как серьезный ребенок.»

Мой безногий сосед —
Спутник радостных странствий!
Посмотри:
Я опять разжигаю костры,
И запляшут огни,
И зажгутся пространства
От моей небывалой игры.

БОЛЬШАЯ ДОРОГА


К застенчивым девушкам,
Жадным и юным,
Сегодня всю ночь
Приближались кошмаром
Гнедой жеребец
Под высоким драгуном,
Роскошная лошадь
Под пышным гусаром

Совсем как живые,
Всю ночь неустанно
Являлись волшебные
Штабс-капитаны,
И самых красивых
В начале второго
Избрали, ласкали
И нежили вдовы.

Звенели всю ночь
Сладострастные шпоры,
Мелькали во сне
Молодые майоры,
И долго в плену
Обнимающих ручек
Барахтался
Неотразимый поручик

Спокоен рассвет
Довоенного мира,
В тревоге заснул
Городок благочинный,

Мечтая бойцам
Предоставить квартиры
И женщин им дать
Соответственно чину,

Чтоб трясся казак
От любви и от спирта,
Чтоб старый полковник
Не выглядел хмуро
Уезды дрожат
От солдатского флирта
Тяжелой походкой
Военных амуров.

Большая дорога
Военной удачи!
Здесь множество
Женщин красивых бежало,
Армейцам любовь
Отдавая без сдачи,
Без слов, без истерик,
Без писем, без жалоб.

По этой дороге
От Волги до Буга
Мы тоже шагали,
Мы шли задыхаясь, —
Горячие чувства
И верность подругам
На время походов
Мы сдали в цейхгауз.

К застенчивым девушкам,
В полночь счастливым,
Всю ночь приближались
Кошмаром косматым

Гнедой жеребец
Под высоким начдивом,
Роскошная лошадь
Под стройным комбатом.

Я тоже не ангел —
Я тоже частенько
У двери красавицы
Шпорами тенькал,
Усы запускал
И закручивал лихо,
Пускаясь в любовную
Неразбериху.

Нам жены простили
Измены в походах,
Уютом встречают нас
Отпуск и отдых.
Чего же, друзья,
Мы склонились устало
С тяжелым раздумьем
Над легким бокалом?

Большая дорога
Манит издалече,
Зовет к приключеньям
Сторонка чужая,
Веселые вдовы
Выходят навстречу,
Печальные женщины
Нас провожают
Но смрадный осадок
На долгие сроки,
Но стыд, как пощечина,
Ляжет на щеки.

Простите нам, жены!
Прости нам, эпоха,
Гусарских традиций
Проклятую похоть!

КРИВАЯ УЛЫБКА


Меня не пугает
Высокая дрожь
Пришедшего дня
И ушедших волнений, —
Я вместе с тобою
Несусь, молодежь,
Перил не держась,
Не считая ступеней.

Короткий размах
В ширину и в длину —
Мы в щепки разносим
Старинные фрески,
Улыбкой кривою
На солнце сверкнув,
Улыбкой кривою,
Как саблей турецкой

Мы в сумерках синих
На красный парад
Несем темно-серый
Буденовский шлем,
А Подлость и Трусость,
Как сестры, стоят,
Навек исключенные
Из Л кем.

Простите, товарищ!
Я врать не умею —
Я тоже билета
Уже не имею,

Я трусом не числюсь,
Но с Трусостью рядом
Я тоже стою
В стороне от парада.

Кому это нужно?
Зачем я пою?
Меня всё равно
Комсомольцы не слышат,
Меня всё равно
Не узнают в бою,
Меня оттолкнут
И в мещане запишут

Неправда!
Я тот же поэт-часовой,
Мое исключенье
Совсем не опасно,
Меня восстановят —
Клянусь головой!..
Не правда ль, братишки
Голодный и Ясный?

Вы помните грохот
Двадцатого года?
Вы слышите запах
Военной погоды?
Сквозь дым наша тройка
Носилась бегом,
На нас дребезжали
Бубенчики бомб.

И молодость наша —
Веселый ямщик —
Меня погоняла
Со свистом и пеньем.

С тех пор я сквозь годы
Носиться привык,
Перил не держась,
Не считая ступеней

Обмотки сползали,
Болтались винтовки
(Рассеянность милая,
Славное время!)
Вы помните первую
Командировку
С тяжелою кладью
Стихотворений?

Москва издалека,
И путь незнакомый,
Бумажка с печатью
И с визой губкома,
С мандатами длинными
Вместо билетов,
В столицу,
На съезд
Пролетарских поэтов.

Мне мать на дорогу
Яиц принесла,
Кусок пирога
И масла осьмушку.
Чтоб легкой, как пух,
Мне дорога была,
Она притащила
Большую подушку.

Мы молча уселись,
Дрожа с непривычки,
Готовясь к дороге,
Дороги не зная

И мать моя долго
Бежала за бричкой,
Она задыхалась,
Меня догоняя

С тех пор каждый раз,
Обернувшись назад,
Я вижу
Заплаканные глаза.
— Ты здорово, милая,
Утомлена,
Ты умираешь,
Меня не догнав.

Забудем родителей,
Нежность забудем, —
Опять над полками
Всплывает атака,
Веселые ядра
Бегут из орудий,
Высокий прожектор
Выходит из мрака.

Он бродит по кладбищам,
Разгоряченный,
Считая убитых,
Скользя над живыми,
И город проснулся
Отрядами ЧОНа,
Вздохнул шелестящими
Мостовыми

Я снова тебя,
Комсомол, узнаю,
Беглец, позабывший
Назад возвратиться,

Бессонный бродяга,
Веселый в бою,
Застенчивый чуточку
Перед партийцем.

Забудем атаки,
О прошлом забудем.
Друзья!
Начинается новое дело,
Глухая труба
Наступающих буден
Призывно над городом
Загудела.

Рассвет подымается,
Сонных будя,
За окнами утренний
Галочий митинг.
Веселые толпы
Бессонных бродяг
Храпят
По студенческим общежитьям.

Большая дорога
За ними лежит,
Их ждет
Дорога большая
Домами,
Несущими этажи,
К празднику
Первого мая

Тесный приют,
Худая кровать,
Запачканные
Обои
И книги,

Которые нужно взять,
Взять — по привычке —
С бога.

Теплый народ!
Хороший народ!
Каждый из нас —
Гений.
Мы — по привычке —
Идем вперед,
Без отступлений!

Меня не пугает
Высокая дрожь
Пришедшего дня
И ушедших волнений
Я вместе с тобою
Несусь, молодежь,
Перил не держась,
Не считая ступеней

* * *


Я годы учился недаром,
Недаром свинец рассыпал —
Одним дальнобойным ударом
Я в дальнюю мачту попал

На компасе верном бесстрастно
Отмечены Север и Юг.
Летучий Голландец напрасно
Хватает спасательный круг.

Порядочно песенок спето,
Я молодость прожил одну, —
Посудину старую эту
Пущу непременно ко дну

Холодное небо угрюмей
С рассветом легло на моря,
Вода набирается в трюме,
Шатается шхуна моя

Тумана холодная примесь
И вот на морское стекло,
Как старый испорченный примус,
Неясное солнце взошло.

На звон пробужденных трамваев,
На зов ежедневных забот
Жена капитана, зевая,
Домашней хозяйкой встает.

Я нежусь в рассветном угаре,
В разливе ночного тепла,
За окнами на тротуаре
Сугубая суша легла.

И где я найду человека,
Кто б мокрою песней хлестал, —
Друзья одноглазого Джека
Мертвы, распростерлись у скал.

И всё ж я доволен судьбою,
И всё ж я не гнусь от обид,
И всё же моею рукою
Летучий Голландец убит.


А

* * *


Товарищ устал стоять
Полуторная кровать
По-женски его зовет
Подушечною горою.

Его, как бревно, несет
Семейный круговорот,
Политика твердых цен
Волнует умы героев.

Участник военных сцен
Командирован в центр
На рынке вертеть сукном
И шерстью распоряжаться, —

Он мне до ногтей знаком —
Иванушка-военком,
Послушный партийный сын
Уездного града Гжатска.

Роскошны его усы;
Серебряные часы
Получены благодаря
Его боевым заслугам;

От Муромца-богатыря
До личного секретаря,
От Енисея аж
До самого до Буга —

Таков боевой багаж,
Таков богатырский стаж
Отца четырех детей —
Семейного человека.

Он прожил немало дней —
Становится все скучней,
Хлопок ему надоел
И шерсть под его опекой.

Он сделал немало дел,
Немало за всех радел,
А жизнь, между тем, течет
Медлительней и спокойней.

Его, как бревно, несет
Семейный круговорот
Скучает в Брянских лесах
О нем Соловей-разбойник

ПРИЗРАК БРОДИТ ПО ЕВРОПЕ


Призрак бродит по Европе,
Он заходит в каждый дом,
Он толкает,
Он торопит:
«Просыпайся!
Встань!
Идем!»

По Европе призрак бродит,
По заброшенным путям,
Он приходит,
Он уходит,
Он бредет по деревням.

Ветер бьется под кудлатой,
Под астральной бородой,
Пахнет ландышем и мятой,
Дышит классовой борьбой.

По Европе бродит призрак,
Что-то в бороду ворчит,
Он к романтикам капризным,
Как хозяйственник, стучит.

Мир шатается под взглядом
Воспаленных, гнойных глаз
Он хозяйственным бригадам
Дал рифмованный приказ.

Он порою неурочной
Заглянул ко мне домой

И спешит Дальневосточной
Отнести подарок мой.

Он идет сквозь лес дремучий
И бормочет все одно:
«Мчатся тучи, вьются тучи,
Петушок пропел давно!»

Соучастник, соглядатай —
Ночь безумеет сама,
Он при Энгельсе когда-то,
Он давно сошел с ума.

Он давно в дорогу вышел,
И звучит, как торжество,
И звучит, как разум высший,
Сумасшествие его.

ВСТУПЛЕНИЕ К ПОВЕСТИ


О душа моя!
Ты способная девочка. Ты
Одною из лучших
Считалась в приготовительном классе.
Ты из юбок своих вырастаешь,
Меняешь мечты
И уже начинаешь по каждому поводу
клясться.

Ты — мещанка, душа моя!
Ты — жрица домашнего плена,..
Это время прошло,
Это славное время, когда
Ты, по мненью Верхарна,
Тряслась,
Трепетала,
Провожая
Бегущие рядом с тобой поезда.

Поездов не видать
Ты скрипишь на домашней оси —
Переросток пассивный, —
Исключенная из комсомола
Слышишь?
Рюмки звенят,
Поднимая высокое «си»,
Им тарелки на «до»
Отвечают раскатом тяжелым

«До»
«Си»

До сих пор отдаленный напев
Поднимается к небу
И падает, осиротев;
Поле жарких боев
Покрывается легким морозом.
Голос в русло вошел,
И поэт переходит на прозу.

Свой разбрызганный пафос,
Свой пыл
Он готов обязаться,
Собирая по каплям,
Разложить по частям и абзацам,
Чтоб скрипело перо,
Открывая герою пути,
Чтобы рифмы дрожали,
Не смея к нему подойти.

Он придет — мой герой,
Оставляя большие следы
Он откуда придет?
Из какой социальной среды?
Он пройдет сквозь республику,
И, дойдя до восточной границы, —
Мы условились с ним, —
Он обязан мне будет присниться!

В петушиное утро,
Подчиняясь законам похода,
Он пройдет,
Освещен
Старомодной расцветкой восхода.
Под свинцовым осколком,
Придавленный смертною глыбой,
Он умрет вдалеке
И шепнет, умирая;
«Спасибо!»

Нет!
Он сразу займется,
Он будет, наверно, упорен
В заготовительном плане,
В сортировке рассыпанных зерен

Впрочем, делай что хочешь!
Если б знал ты, как мне надоело,
Выбирая работу тебе,
Самому оставаться без дела.
Что мне делать теперь
И какой мне работой заняться,
Если повесть моя
Начинает опять волноваться?..

ДОН-КИХОТ


Годы многих веков
Надо мной цепенеют.
Это так тяжело,
Если прожил балуясь
Я один —
Я оставил свою Дульцинею,
Санчо-Пансо в Германии
Лечит свой люэс

Г амбург,
Мадрид,
Сан-Франциско,
Одесса —
Всюду я побывал,
Я остался без денег
Дело дрянь.
Сознаюсь:
Я надул Сервантеса,
Я — крупнейший в истории
Плут и мошенник

Кровь текла меж рубцами
Земных операций,
Стала слава повальной
И храбрость банальной,
Но никто не додумался
С мельницей драться, —
Это было бы очень
Оригинально!

Я безумно труслив,
Но в спокойное время

Почему бы не выйти
В тяжелых доспехах?
Я уселся на клячу.
Тихо звякнуло стремя,
Мне земля под копытом
Желала успеха

Годы многих веков
Надо мной цепенеют.
Я умру —
Холостой,
Одинокий
И слабый
Сервантес! Ты ошибся:
Свою Дульцинею
Никогда не считал я
Порядочной бабой.

Разве с девкой такой
Мне возиться пристало?
Это лишнее,
Это ошибка, конечно
После мнимых побед
Я ложился устало
На огромные груди,
Большие, как вечность.

Дело вкуса, конечно
Но я недоволен —
Мне в испанских просторах
Мечталось иное
Я один
Санчо-Пансо хронически болен,
Слава грустной собакой
Плетется за мною.

МАЛЕНЬКИЙ БАРАБАНЩИК


Немецкая революционная песня
Мы шли под грохот канонады,
Мы смерти смотрели в лицо,
Вперед продвигались отряды
Спартаковцев, смелых бойцов.

Средь нас был юный барабанщик,
В атаках он шел впереди
С веселым другом барабаном,
С огнем большевистским в груди.

Однажды ночью на привале
Он песню веселую пел,
Но пулей вражеской сраженный,
Пропеть до конца не успел.

С улыбкой юный барабанщик
На землю сырую упал,
И смолк наш юный барабанщик,
Его барабан замолчал.

Промчались годы боевые,
Окончен наш славный поход,
Погиб наш юный барабанщик,
Но песня о нем не умрет.

Конец х годов

ПИСЬМО


К моему смешному языку
Ты не будь жестокой и придирчивой, —
Я ведь не профессор МГУ,
А всего лишь
Скромный сын Бердичева.

Ты меня хотя бы для приличья
Выслушай, красивая и шустрая,
Душу сквозь мое косноязычье,
Как тепло сквозь полушубок,
Чувствуя.

Будь я не еврей, а падишах,
Мне б, наверно, делать было нечего,
Я бы упражнялся в падежах
Целый день —
С утра до вечера.

Грамматика кипела бы ключом!
Кого — чего
Кому — чему
О ком — о чем

Вот ты думаешь, что я чудак:
Был серьезен,
А кончаю шуткой.
Что поделать!
Все евреи так —
Не сидят на месте
Ни минутки.

Ночь над общежитием встает
И заглядывает в эти строки.
Тихо-тихо по небу плывет
Месяц, как Спиноза одинокий.
Эта ночь, я знаю, отдалила
Силача Самсона от Далилы.
Как же мне от этих чувств сберечь
Тихий голос мой
И слабость плеч?

Месяцы идут,
Проходит лето,
И о том, что молодость уйдет,
Комсомольский маленький билет мой
Каждым членским взносом вопиет.
Меланхолик на твоем пути,
Я стою, задумчивый и хмурый,
Потому что бицепсы мои
Далеко не гордость физкультуры.

Мы с какой угодно стороны
Несоединяемые части:
Я — как биография страны,
Ты — ее сегодняшнее счастье.
Извини мне темперамент мой,
Я насчет любви — глухонемой,
Просто ветер мчался по стране,
Продувая горлышко и мне.

Ночь над общежитием стоит,
Дышит теплым запахом акаций.
Спят рабфаковцы
И лишь один не спит —
Это я, как можешь догадаться,

ИСТОЧНИК


Ловкая, маленькая
Бежит вода —
Куцым источником
Туда-сюда

А я —
скалою на склоне дня —
Хочу разгадать секрет:
Почему
Этот неодушевленный предмет
Живет быстрее меня?

СМЕРТЬ


Каждый год и цветет
И отцветает миндаль
Миллиарды людей
На планете успели истлеть
Что о мертвых жалеть нам!
Мне мертвых нисколько не жаль!
Пожалейте меня! —
Мне еще предстоит умереть!

ПЕРЕМЕНЫ


С первого пожатия руки
Как переменилось все на свете!
Обручи катают старики,
Ревматизмом мучаются дети,

По Севану ходят поезда.,
В светлый полдень зажигают свечи,
Рыбам опротивела вода,
Я люблю тебя как сумасшедший.

РАЗЛУКА


Вытерла заплаканное личико,
Ситцевое платьице взяла,
Вышла — и, как птичка-невеличка,
В басенку, как в башенку, пошла.

И теперь мне постоянно снится,
Будто ты из басенки ушла,
Будто я женат был на синице,
Что когда-то море подожгла.

ПРИЯТЕЛИ


Чуть прохладно
И чуточку мокро.
Гром прошел через Харьковский округ.
Через радуги
Круглый полет
Над районами
Солнце встает.

И жара над землей полыхает,
И земля, как белье, высыхает,
И уже по дороге пылят
Три приятеля — трое цыплят:

«Мы покинули в детстве когда-то
Нашу родину — наш инкубатор,
Через мир,
Через пыль,
Через гром —
Неизвестно, куда мы идем!»

Ваша жизнь молодая потухнет
В адском пламени фабрики-кухни,
Ваш извилистый путь устремлен
Непосредственно в суп и в бульон!

Так воркуйте ж, пока уцелели,
Так легки и ясны ваши цели,
Психология ваша проста
И кончается у хвоста.

Но заведующему совхозом,
Где так поздно не убрана озимь,
Где проблема к проблеме встает, —
Больше хлопот и больше забот!..

Он не может, как вы, по-куриному
Проедать свой прожиточный минимум,
Он встревожен, с утра он спешит —
По провинции жито бежит
Чрез поля,
Чрез овраги сырые,
Через будущих дней торжество,
Через сердце мое и его,
Через реконструктивный период.

Роет землю
Багровый от крови
Указательный палец моркови,
И арбузов тяжелые гири
Все плотнее,
Все крепче,
Все шире

Над совхозом июльский закат,
И земля в полусонном бреду
Три приятеля — трое цыплят,
Три вечерние жертвы бредут

ПЕСНЯ


Ночь стоит у взорванного моста,
Конница запуталась во мгле
Парень, презирающий удобства,
Умирает на сырой земле.

Теплая полтавская погода
Стынет на запекшихся губах,
Звезды девятнадцатого года
Потухают в молодых глазах.

Он еще вздохнет, застонет еле,
Повернется на бок и умрет,
И к нему в простреленной шинели
Тихая пехота подойдет.

Юношу стального поколенья
Похоронят посреди дорог,
Чтоб в Москве еще живущий Ленин
На него рассчитывать не мог.

Чтобы шла по далям живописным
Молодость в единственном числе

Девушки ночами пишут письма,
Почтальоны ходят по земле.

* * *


В каждой щелочке,
В каждом узоре
Жизнь богата и многогранна.
Всюду — даже среди инфузорий —
Лилипуты
И великаны.

После каждой своей потери
Жизнь становится полноценней —
Так индейцы
Ушли из прерий,
Так суфлеры
Сползли со сцены

Но сквозь тонкую оболочку
Исторической перспективы
Пробивается эта строчка
Мною выдуманным мотивом.

Но в глазах твоих, дорогая,
Отражается наша эра
Промелькнувшим в зрачке
Трамваем,
Красным галстуком
Пионера.

ПЕСЕНКА


Чтоб ты не страдала от пыли дорожной,
Чтоб ветер твой след не закрыл, —
Любимую, на руки взяв осторожно,
На облако я усадил.

Когда я промчуся, ветра обгоняя,
Когда я пришпорю коня,
Ты с облака, сверху нагнись, дорогая,
И посмотри на меня!..

Я другом ей не был, я мужем ей не был,
Я только ходил по следам, —
Сегодня я отдал ей целое небо,
А завтра всю землю отдам!

УТРО


Утро встает,
Холмы серебря
Над рыжей пшеницей
Киевской области
Облако плавает
Без толку, зря
Это еще не песня.

В поисках утреннего тепла,
Между колес
И между колосьев
Частушки взлетают,
Как перепела
Но песня еще далека.

И вот приступает уже стрекоза
К своей безобидной
Цветочной оргийке
Это не песня,
Это еще, как Вергилий сказал, —
Буколики и георгики

Но трубы затрубят
Издалека —
Мы входим в колонну,

Как в песню строка.

Но там, где товарищ
Товарища ждет,
Но там, где мы вместе, —
Там песня живет.

И если орудия
Взглянут в зенит,
И если Республику
Тень заслонит —

Тогда ты, товарищ,
Протянешь ладонь,
Тогда ты услышишь
Сквозь дым обороны

Песню,
Помноженную на огонь
И разделенную
На эскадроны!

ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ


Памяти одного из первых комсомольцев —
товарища Шпиндяка, убитого кулаками.

Мы — солидные люди,
Комсомольцы двадцатого года.
Моль уже проедает
Походные наши шинели
Мы с детства знакомы
С украинской нашей природой,
Мы знаем,
Как выглядит тополь
После дождя и шрапнели.

На минуту представьте себе
Вечера близ Диканыш,
И закаты по Гоголю,
И махновца на пьяной тачанке,
Паровозного кладбища
Оледенелые трубы,
И раскрытое настежь
Окно комсомольского клуба

Бригадиры побед,
Мы по праву довольны судьбою,
На других поколеньях
Свои проверяя года.
Не сбавляя паров,
Грохоча биографией боя,
Мы идем в нашу старость,
Как входят в туннель поезда

Давайте вспомним
Всё, что нам знакомо.

Давайте снова
Проверять посты,
Руководимые
Секретарем губкома,
Украинцем
Огромным и простым.

Он вел романтику,
Как лошадь,
За собой —
Накормленной,
Оседланной,
Послушной.
Она, пришпоренная,
Мчалась в каждый бой,
Потом покорно
Шла к себе в конюшню.

Казармами,
Вокзалами,
Степями
Молодежь
Расставила пикеты,
Благословляема
Четырьмя ветрами
И пятью
Частями света.

Так накоплялся
Боевой багаж
Побед,
И поражений,
И подполья,
Так начинался
Комсомольский стаж
Товарищей —
Участников Триполья.

Не забудем их,
Лицо в лицо
Видевших и жизнь,
И смерть,
И славу.
Не забудем
Наших мертвецов, —
Мы на это
Не имеем права!

Пусть они
Напомнят нам о сроках,
Юность вызывающих на бой,
Пусть они
Пройдут сквозь эти строки,
Жалуясь на раны
И на боль.

Вот они
Являются ко мне
В тесных коридорах общежитий.
Я их поведу
По всей стране,
Чтобы показать им:
— Вот! Смотрите!

Сколько молодости
У страны!
Сколько свежих
Комсомольских сил!
Этот паренек
Из Чухломы
Нас уже давно опередил.

Эта девушка
Из Ленинграда
Первой в цехе

Снижает брак.
Посмотри
На ее бригаду!
Поздоровайся с ней,
Шпиндяк!

Это молодость наша встала!
Это брызжет
В десятках глаз
Весь огонь
Твоего запала,
Перемноженный
Сотни раз!..

Дышит время
Воздухом веселым,
И пути широкие легли,
И горит вовсю
Над Комсомолом
Солнце,
Под которым мы росли.

ВСАДНИК


Утро встало рассветом серым,
Тяжким потом камзол пропах
Всадник, посланный Робеспьером,
Приподнялся на стременах.
Над родимым его Провансом
Орудийный дымок прорвался.

Вдоль Бретани легла дорога,
И провинция ждет, дрожа,
Приказанья достать немного
Продовольствия и фуража.

Словно солнце в пустыне неба —
Неподкупный среди людей.
Не хватает овса и хлеба
Для великих его идей.

Всадник машет мушкетом новеньким,
Рассекая простор степной
Штук пятнадцать легло Людовиков
За широкой его спиной.
Вдоль Прованса и вдоль Бретани
Двух провинций идет братанье.

Конь вприпрыжку летит карьером,
Шпора врезалась в потный бок
Всадник, посланный Робеспьером,
Смотрит пристально на восток.

Дыбом поднятая тревога
Под копытами пыль кружит,

Кровью политая дорога
На сто лет впереди лежит

Конь несется, храпя от боли.
Под мортиры тяжелый гул
Встань на цыпочки,
Видишь, Коля?
Вон он — точечкой промелькнул.
Наша песня сквозь мир несется,
Сквозь орудий тяжелый гром,
Может, как-нибудь проберется
В осажденный рабочий дом,

Чтобы гулко, на всю Европу,
Хором в тысячи голосов
Передать им наш ценный опыт
Ликвидации юнкеров!

По Сибири и по Уралу
Нашей песни бурлила кровь,
Воскресала, и умирала,
И в отряде рождалась вновь.

Нашей дружбы крепки ряды,
Наших странствий живут следы,
Вдоль по Волге и за Окою —
До былого достать рукою.

От Хабаровска до Полтавы
Расстояния велики, —
Через вражеские заставы
Пронесли мы свои штыки.

Мы болезнями не болеем —
В жилах нету дурных кровей.

К сроку нашего юбилея
Мы здорового здоровей!

Вспоминая о днях былого,
О тяжелых, суровых днях,
Красный всадник сегодня снова
Приподнялся на стременах.

Конь вприпрыжку берет карьером
Расстояние в сотню лет
Всадник, посланный Робеспьером,
Передал от него пакет.

На маневрах среди степей
Распечатай его скорей!

ПЕСНЯ О КАХОВКЕ


Каховка, Каховка — родная винтовка
Горячая пуля, лети!
Иркутск и Варшава, Орел и Каховка —
Этапы большого пути.

Гремела атака, и пули звенели,
И ровно строчил пулемет
И девушка наша проходит в шинели,
Горящей Каховкой идет

Под солнцем горячим, под ночью слепою
Немало пришлось нам пройти.
Мы мирные люди, но наш бронепоезд
Стоит на запасном пути!

Ты помнишь, товарищ, как вместе сражались,
Как нас обнимала гроза?
Тогда нам обоим сквозь дым улыбались
Ее голубые глаза

Так вспомним же юность свою боевую,
Так выпьем за наши дела,
За нашу страну, за Каховку родную,
Где девушка наша жила

Под солнцем горячим, под ночью слепою
Немало пришлось нам пройти.
Мы мирные люди, но наш бронепоезд
Стоит на запасном пути!

ГОРЬКОМУ


Скорбной статуей,
Вечною памятью
Он у гроба стоит недвижим —
Твой герой,
Научившийся грамоте
И читателем ставший твоим.

Мы у гроба
Проходим колоннами,
Боевые знамена склонив,
Всеми чувствами,
Всеми знаменами
Холод смерти твоей ощутив

Сумрак встал
Над колонной высокой,
И вожди в карауле стоят,
Над тобой буревестник и сокол
Неподвижною тенью парят.

Мертвый профиль
Знакомого облика
Ты лежишь
Неподвижен и прям, —
Ты, прошедший с читателем об руку
По великим
И трудным путям.

Гроб несут на руках
Боевого салюта раскаты
И затмению солнца
Сопутствует сумрак утраты

ИСПАНСКАЯ ПЕСНЯ


Над израненной пехотой
Солнце медленно плывет,
Над могилой Дон-Кихота
Сбросил бомбу самолет.

И в дыму военной бури,
И у смерти на краю
Ходит с песней Ибаррури —
Ходит женщина в бою.

Я хотел бы с нею вместе
Об руку, ладонь в ладонь,
У пылающих предместий
Встретить полночи огонь, —

Чтоб отряды шли лавиной,
Чтобы пели на ходу
Всё, что пела Украина
В девятнадцатом году;

Чтоб по улицам Толедо
С этой песней прошагать,
Теплым воздухом победы
Учащенно задышать!..

Над землей военнопленной,
Над Севильей держит путь
Гул, мешающий вселенной
Утомленной отдохнуть.

ПЕСНЯ О ТУЛЬСКОМ ГОЛУБЕ


Молодой красноармеец
Долго на небо смотрел, —
Над заводом оружейным
Тульский голубь пролетел.

И пошел красноармеец
По дорогам боевым, —
Позади родная Тула,
Впереди — сражений дым.

И когда, смертельно ранен,
Наш товарищ умирал,
Слышит — с неба тульский голубь
Наземь, раненный, упал.

И лежит красноармеец,
Нашей памятью храним,
И лежит, сложивши крылья,
Птица голубь рядом с ним.

СОН


Месяц тучей закрылся,
Ночь спустилась во двор,
И ребенку приснился
Над станицей мотор.
От воздушного марша
Вся окрестность гудит
Будто брат его старший
В самолете сидит.
И летят спозаранку
В предрассветную рань
Над кабинкой кубанка,
Под кабинкой — Кубань
Источник: www.amjadart.com
послушать песню на зеленом сукне казино

3 thoughts to “Послушать песню на зеленом сукне казино”

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *